|
Из книги моего отца Виктора Коварского "Стрела времени в моей жизни". В Кишиневе я учился в средней школе №3, что расположена на улице Садовой угол Хынчештского шоссе. С одной стороны школы на расстоянии 100 м находилось самое старинное и почитаемое в Кишиневе кладбище, называемое Армянским. Там были захоронены знаменитые жители Бессарабии и соответствующие памятники своей красотой и дороговизной запечетлевали их величественность. Напротив школы на Хынчештском шоссе был базарчик, где стояли бочки с вином, и быки,тащившие эти бочки из ближайших сел, равнодушно посматривали на суетящихся школьников. Признаком хорошего тона было выпить пару стаканов вина и, пропустив уроки, полежать на травке под деревьями на старом кладбище.
В школьные годы я увлекался боксом, стрельбой из трофейного оружия и прочими атрибутами послевоенного Кишинева. Значительную роль в моем развитии сыграл наш школьный учитель математики, замечательный педагог Василий Карпович Ветер. Он был довольно сильным шахматистом, был холостяком, любил красивых женщин и вел весьма своеобразно уроки математики. Например, зайдя в класс, мог расчертить на доске шахматную комбинацию и сказать: "Мат в два хода. Думайте, ребятки." В классе было несколько сильных математиков и он работал практически тоько с ними. Об остальных особой заботы не проявлял говорил: "Они все равно все спишут". У нас был симпатичный парень с задумчивыми глазами и вьющимся волосами, который отрешенно смотрел на мир. Василий Карпович мог сделать нескоько больших шагов в его сторону и заявить: "Вон из класса. Твой флегматичный вид меня раздражает". Зато лучшим ученикам, а таким был мой друг Зорик Зисман, он выставлял за ответ сразу несколько пятерок, произнося: "зисман. пять, пять, пят, пять". Зорик был действительно талан. Он анализировал тригонометрческие тождества на большх страницах бумаги, как это делают настоящие профессиональные математики. Зорик был моим близким другом, жил недалеко от меня, и я втянулся в математические прелести решения трудных задач. И вскоре мне удалось решить показательное уравнение "два в степени икс равно икс плюс два". Решение было очень оригинальным и основывалось на некоторых свойствах коэффициентов бинома Ньютона. Когда Василий Карпович ознакомился с этим решением, он меня "зауважал", и пятерки также стали сыпаться на мою голову вплоть до аттестата зрелости. Когда я написал контрольную работу на аттестат, он меня встретил и сказал: "Твоя работа, как ручеек, чистая, хорошая". Школа у нас была мужская, проблема девочек нас волновала, и василий карпович делился с нами своим опытом и в этом вопросе. В последствии, когда я был уже преподавателем кафедры математики, он подарил мне свою книжку под названием "Возбуждение интереса к математике у учащихся" с дарственной надписью: "лучшему ученику класса". Я думаю, что здесь он слукавил: я, конечно, не был лучшим учеником класса, но пожалуй, входил приблизительно в первую пятерку.
В десятом классе я прочел брошюру об атомной энергии. Это была очень модная тема и атомная лихордка буквально захлестнула меня. К тому же моменту относится мое знакомство с книгой знаменитого биофизика Гурвича, открывшего митогенетические излучение. Долгими вечерами мы бродили с Зориком Зисманым по вечернему Кишиневу, пытаясь разобраться в природе фотонов. Я думаю, чтос этих прогулок и началось мое увлечение этой проблемой на всю оставшуюся жизнь. Мы решили с нм ехать в харьков и вместе поступать в УФТИ. Это показывает, насколько мы были наивными ребятами, не понимая, что УФТИ - научно-исследовательсский институт, а не ВУЗ. К сожалению, Зорик, из-за семейных проблем его мамы, не решился ехать в харьков и поступил в Кишиневский медицинский институт. Он стал профессором онкологии, очень известным специалистом и сейчас живет и работает в Израиле. Я не буду очень оригинальным, когда коротко напишу о школьных друзьях. Для каждого человека эта тема бесконечно дорога. Может быть лучшим примером этому служит опсание лицеской дружбы у Пушкина. Я свято верю в школьную дружбу и всю свою жизнь старался переписываться и делиться своими успехами и неудачами со школьными товарищами. Я упрямо повторял своим детям, что шкоьная дружба - это на всю жизнь. Я уже писал о своем ближайшем друге Зорике Зисмане и сейчас вспомню о других школьных товарищах. Богатство их душ, их добрые и открытые лица - всего лишь капля нашего народа, но боже мой, какая это дорогая для меня капля!
Перед моими глазами изящный и тонкий красавец Дима Коваль, сын первого секретаря ЦК Компартии Молдавии. Мама Димы была еврейкой и вес ее дети были похожи на цыган. К сожалению, Диму постигла судьба всех детей политических лидеров. Он уехал в Киев и "выгодно" там женился, но так и не стал счастливым человеком. На огромной обложке журнала "Огонек" было снято его фото со скальпелем в руках. Порыв движения вперед, вдохновленное лицо хирурга. Но вскоре пришла горестная весть: цирроз печени из-за злоупотребления "красивой жизнью" и безвременная кончина.
Не могу не сказать несколько добрых слов о Сереже Щелкунове - талантливом математике, юноше, который принимал участие в боях под Сталинградом. Немного ироничный, но преданный бесконечно партии и комсомолу, впоследствии он стал партийным работником, был секретарем горкома партии, а затем уехал в Москву, где стал генералом войск МВД. Однажды я. по рассеяности, будучи в командировке в Москве, потерял портфель со своими расчетами и записной книжкой и был просто в отчаянии. Вечером раздался звонок и Сережа Щелкунов спросил у меня: "Ничего ты не терял?" Оказывается, что в моей записной книжке была его фамилия и милиционеры тут же догадались, что я имею к нему какое-то отношение. Так я попал в объятия своего школьного друга, с которым не виделся до этого много лет.
В нашем классе учился Яша Альтман, ныне ученый с мировым именем, профессор по физиологии слуха. Когда он приезжал в Кишинев на школьные юбелеи, он спрашивал с гордостью: "надеюсь, меня не забыли и помнят, как я взрывал печи нашей любимой школы".
Долгие годы в Москве проживали два друга: Юрий Костылев и Жан Штеренберг. Этих людей влекли друг к другу те дополнительные качества, которые в каждом из них в отдельности присутствовали. Мечтательный и очень начитанный жан Штеренберг - талантливый математик и инженер. С другой стороны, Юра Костылев, - порывистый, увлекающийся общественной работой и уж, кажется, не математикой, человек с особой мужской красотой.
Не могу не сказать добрых сов о Володе Коротуне, Сереже Кузнецове, Коле Конькове, с которыми я вместе проходил лабиринты радиотехники.
Моя дружба с Вилей Ульяновым и Аликом Никитичем, выбравшими себе путь историков, продолжается по настоящие дни, хотя их точки зрения на многие события диаметрально противоположны.
Я никогда не забуду Абрашу Паромщика, который сегодня, наверное, самый элегантный из нас человек с франзускими усиками и неотразимым обаянием врача-хирурга.
Где-то в США Саша Гольштейн, с которым мы начинали дружбу с девочками.
Юля Вайсман и Гриша Берман. Где-то затерялись капитаны Виктор Бернада и Евгений Мазур, которых мы называли "книгожорами". Эти ребята - бесконечно близкие и родные на всю оставшуюся жизнь.
К сожалению, среди нас уже нет Вали Лихушина и Суни Зайдмана, но их светлые образы в наших сердцах. Итак, вернусь к "моим университетам". Я приехал в Харьков и подал документы на физический факультет Харьковского университета. Так случилось, что ни мне, ни Зорику Зисману, в школе, нам золотых медалей не дали, но выдали аттестаты зрелости, где значились только пятерки. Мотив был такой, что наши сочинения по литературе не были выдающимися, как того требовало в те годы Министерство Просвещения. Единственную золотую медаль в нашем классе получил замечательный парень, мой друг, Яша Френклах, который, к сожалению, трагически погиб сразу же после окончания Московского Энеретического Института (утонул на Волге). Меня зачислили вначале без экзаменов. таких ребят, как я, набралось человек 8: все с аттестатами отличников, но без медали. Но потом, в самый последний момент, ректор потребовал участия в общем конкурсе. Я позвонил в Кишинев родителям. Шел тяжелый 1947 год. На улицах Кишинева падали люди от дистрофии и только-только началось улучшение с питанием за счет помощи Москвы. дело в том, что бывший первый секретарь ЦК Компартии Молдавии, Салогор Н.Л. скрывал от центральных органов бедственное положение в республике из-за неурожая 1946 года и решил выполнить госпоставки. Из республики вымели последнее зерно, в селах начались тяжелые голодовки, были даже случаи людоедства. Только после вмешательства Косыгина А.Н. удалось остановить гибель людей в Молдавии. Между прочим, впоследствии, когда к нам в республику, в 1950 году приехал Л.И.Брежнев на пост первого секретаря ЦК Компартии Молдавии, и его знакомили с работниками аппарата ЦК, он Салогору не подал руки и, как говорят, произнес: " А это тот подлец, который морил голодом молдавский народ". Обстановка, таким образом, в Кишиневе в то время была тяжелой и поэтому родители умоляли меня вернуться в Кишинев. Тем более, что на физмате Кишиневксого университета меня принимали без экзаменов согласно моему аттестату. так я появился на первом курсе физико-математического факультета Кишиневксого университета, организованного только в 1946 году и имеющего на момент моего поступления всего три курса. В моей группе приблизительно половина ребят были из выпускников Москвы и других российских городов, приехавших к нам, поскольку конкурс был невысокий.
В одной группе со мной оказалась золотая медалистка, выпускница Кишиневкой средней школы № 6 Бргитта Оренштейн, сыгравшая огромную роль в моей жизни, девушка в которую я был бесконечно влюблен и ставшая моей женой.  В одной группе со мной оказались так же Исаак Берсукер, ставший моим другом на всю жизнь, ныне знаменитый профессор, академик Молдавской Академии Наук, работающий в последние годы в США; Алексей Симашкевич, ныне академик Академии Наук Молдовы; Александр Ройцын, ныне профессор; Иван Бурдиян, ныне профессор; Анатол Сыргий, будущий декан физического факультета и др.
Несколько слов о наших преподавателях. Душой физико-математического факультета и его деканом был профессор М.А.Павлов -специалист в области вакуумной техники. Он был уже не молод и относился к нам по отечески. на лекции он приносил высказывания Лукреция и пытался привлечь наш интерес к вакуумной технике. Профессор Маляров, приезжавший к нам из Одессы и блестяще читавший нам курсы по теретической физике, любил шутит и говорил: "Я Вас накачиваю на лекциях математикой, а профессор Павлов своими насосами откачивает ее из вас". Замечательным преподавателем механики был господин Лукьянов. Он первый объяснил нам, что такое скаляр, вектор, тензор и пытался увлечь нас проблемами сил инерции. Мне запомнились также прекрасные лекции по гидродинамике, которые читала нам госпожа А.К.Колосовская, увлекательные лекции по оптике И.И.Балога, очень информативные лекции по математической физике Иосифа Александровича Щуковича и др.
Владимир Александрович Андрунакиевич читал нам лекции по высшей алгебре и всю свою дальнейшую жизнь я был рядом с этим человеком. еще на выпскном экзамене в 10-м классе, как представитель министерства, он задал ме вопрос об объеме тора, а когда я доказывал одну из теорем по геометрии, наш учитель, Василий Карпович Ветер, сказал ему: "Видите, мои ребята, доказывают эту теорему нестандартным методом". Впоследствии, почти 10 лет, я работал заместителем академика-секретаря отедления физико-математичекских наук Академии Наук Молдовы, а Владимир Александрович был моим начальником. Он был не просто интеллигентным человеком, но и очень одаренным математиком. Школа алгебраистов, которую он создал в Кишиневе, пользуется мировой известностью. Владимр Александрович сыграл большую роль судьбе моего друга, ныне всемироно известного математика Изи Гохберга.
И.Гохберг уже на 4-5 курсах напечатал несколько статей в журнале "Доклады Аадемии Наук СССР" и часто встречался с обесским профессором М.Крейном. Эта их дружба длилась вплоть до смерти М.Крейна. Достаточно сказать, что знаменитый Норберт Винер, который считается создателем кибернетики, пальму первенства в этой области отдавал профессору Марку Крейну. Я поместил в стенной газете нашего факультета восторженную статью о работах И.Гохберга. Шел 1951 год и антисемитские настроения в определенных кругах не позволяли разрешать явную поддержку евреев. Меня вызвали в партком и сказали: "Это что Ваша собственная газета или орган партийной организации?" Разгорелся скандал. Владимир Александрович Андрунакиевич занял принципиальную позицию и высоко отзвался о работах И.Гохберга. Он сказал: ""Потолок" Гохберга очень высокий и намного выше моего "потолка"".
Другим замечательным преподавателем был Юрий Евгеньевич Перлин, о котором я расскажу отдельно.
Коротоко расскажу о том, как проходила моя учеба в университете. Меня одолевали бесконечные идеи. многие из которых были заблуждениями, но о некоторых из них стоит упомянуть.
Еще на первом курсе я пытался разобраться с таким вопросом, как использование атомной энергии для реактивного движения. Прочел работы К.Э.Циолковского и И.В.Мещерякова по динамике тел переменной массы. Эти работы обогатили меня, но конечно, решение проблемы было от меня на бесконечно большом расстоянии. Думаю, что и сегодня эта проблема еще не закрыта.
На втором курсе я носился с идеей о способах искусственного вызывания дождя, предлагал высевать лед в перистые облака. Прочел работы профессора Дзердзиевского и был приятно удивлен, когда в одном из номеров журнала "Успехи физических наук" в этом же году увидел статью американского профессора Ленгмюра, в которой сообщалось о разгоне туманов, искусственном дожде за счет посевов льдинок в облаках. Мои попытки организовать в Кишиневе эксперимент с летчиками аэропорта так и не осуществились.
При прохождении курса оптики я предложил И.И.Балогу идею измерения светового давления при освещении эллипсоидальной полости источником света, который бы отражался от зеркал, подвешенных на упругих нитях, помещенных в одном из фокусов эллипса. На основании принципа Ферма я рассчитал вместе с Изей Берсукером силу светового давления и она, по нашим расчетам, должна была быть на много порядков выше, чем в случае известных опытов П.Н.Лебедева. Иван Иванович Балог, у которого рот наплнялся большим количеством слюны, увлекся этой идеей и предложил выдувать эллиптические поверхности с высоким коэффициетом отражения, порядка 95%, но тяжелые экспериментальные условия в Кишиневе в те годы не позволили реализовать эту "световую бомбу".
Конечно, как и многие "физматики", я переболел "ферматизмом", пытаясь доказать знаменитую теорему Ферма. Я нашел весьма оригинальное решение, как мне показалось, построив расширение поля действительных чисел, в которых бы эта теорема выполнялась по определению. Я переговорил с Изей Гохбергом и он мне сказал следующее: "Витя, я не буду слушать твоего доказательства, но хочу тебе наглядно объяснить. Если поставить точку, а вокруг провести циркулем окружность радиусом несколько метров, то все точки этой площади - это те люди, которые безуспешно пытались доказать великую теорему Ферма. Какова вероятность. что твое доказательство не попадет в эту область ? Были у меня и другие увлечения и я их обсуждал с Леонидом Михайловичем Щербаковым, который читал нм курс термоинамики и увлекался некоторыми проблемами теоретической физики. К сожалению, потенциал был в те годы невелик и после первого курса я твердо решил перевестись в Московский университет.
Я прослышал, что молодежь, которая строит новое здание МГУ, будет зачислена в Московский университет. Я приехал в Москву и ребята мне объяснили. что семинары у них ведет знаменитый профессор Иваненко, а загружены они так, что с утра до ночи сидят над учебниками. Как я буду совмещать строительные дела с учебой они себе не представляют. Я пришел к декану и сказал, что хочу перейти в МГУ, нач то он мне любезно ответил, что в принципе эт возможно с потерей одного года учебы без стипендии и без общежития. Я расстроился, т.к. жить в Москве мне было негде, а вечером пошел в оперетту, где давали "Летучую мышь". Я купил с рук билетик на приставной стул в партер. Одет я был в скромный свитерок и с интересом рассматривал лысоватых мужчин и их дам с лисицами на плечах и другим мехами. И каково же было мое удивление, когда сидя на приставном стуле, я увидел рядом с собой того самого декана, с которым я днем разговаривал в МГУ.
Я вернулся в Кишинев и втайне мечтал о биофизике. я считал, что все, что я учил и учу, - мне потребуется, чтобы овладеть загадкой митогенетических лучей.Самое удивительное, что этот интерес продержался у меня практически всю жизнь даже недавно, в 1997 году, я подготовил в печать статью, касающуюся этой проблемы. Наивность моя проявилась в том, что я спрашивал у студентов старших курсов: "не читают ли им курс биофизики?". Они пожимали плечами и отвечали: "Пока не читают" (ведь третий курс был самым старшим на нашем факультете).
По мере знакомства с квантовой механикой все дальнейшие мои разработки стали связываться только с этой проблематикой. После четвертого курса меня не засекретили и я не мог по этой причине поехать на практику в Институт физики Украины. Дело было в следующем. В стране готовилась волна антисемитизма, связанная с "делом врачей". Среди студентов искали скрытых врагов народа, при этом особое внимание обращали на комсомоьских активистов, якобы "пробравшихся" к руководству молодежью. Когда секретарь Комсомольского Бюро, мой большой друг и будущий академик Академии Наук Молдовы Сергей Радауцан на собрании студентов нашей группы спросил у декана факультета доцента А.С.Болотина: "Почему лучшего студента курса Виктора Коварского не посылают в Киев на практику?", декан зло ответил ему: "Это не Ваш вопрос и Вы еще пожалеете, что Вы его задали". На 60-летии академика С.И.Радауцана я вспомнил об этом его смелом шаге и он с доброй улыбкой сказал мне: "Иначе я поступить и не мог".
Я самостоятельно проштудировал книгу Вентцеля по квантовой электродинамике и сделал свою первую в жизни научную работу, посвященную расчету массы электрона. Идея состояла в том, что собственное поле электрона действует обратно на электрон и система устойчива, если реализуется минимум энергии. Используя связь энергии и массы из теории относительности, я оценил величину массы и она оказалась конечной ( в квантовой электродинамике массы получались бесконечными и потребовалась идея перенормировок, чтобы снять эту проблему). Работу я послал весной 1951 года Льву Давыдовичу Ландау и на мое удивление получил от него небольшое письмо. В нем Л.Д. Ландау задал свои вопросы и пожелал мне дальнейших успехов. Эту дорогую реликвию я храню по настоящее время. К сожалению, вопросами квантовой электродинамики никто из преподавателей не занимался и руководить моей дипломной работой по этой тематике не брался. Я выбрал тему по физике поляронов и на всю жизнь связал свою судьбу с физикой твердого тела. Руководителем моей дипломной работы стал Юрий Евгеньевич Перлин.
В.А.Коварский
Из книги "Стрела времени в моей жизни"
|
Школьные друзья